Рассказ 14

А пока надо записать мой ход в отложенной партии. Забрался в свой закуток – живое пространство метр на полтора, меньше бывает только карцер и камера пыток, в которых рождается всё великое.

Слово – теории: "Ботвинник языком торжественно проводит по клейкой кромочке конверта с записанным ходом, взволнованные зрители поднимаются со своих мест, а он передаёт судье, тот – кэгэбэшнику, а тот – в несгораемый шкаф, возле которого встают в почётный караул двое с выпученными по инструкции глазами." Ещё пример: "Стейниц откладывает партию с Цукертортом в 1873 году в парижском кафе "Мон-ти-ша", веселит завсегдатаев кафе: бумажку с записанным ходом втыкает в наполовину съеденный торт, которым наградил соперников хозяин кафе – и он же организатор первого чемпионата мира, который сам щедро подносил им чашечки кофе. Довольные зрители разошлись, кафе опустело, Цукер задержался выпить ещё чашечку, отрезал кусок торта, в нём оказалась бумажка, чуть не съел записанный ход и снова всунул в торт. Матч Цукер проиграл, но уже под именем Цукерторт".

Теоретические размышления очень кстати прервал звонок человека из народа, который обязательно скажет весёленькое, если вернётся с собственных похорон. Слово – народу. 

- Что делаешь? – с ходу смеётся он, – они оставили тебя?

- Партия отложена, – простодушно отвечаю, – сейчас думаю, какой ход записать.

Он уверен, что говорю со смехом, как и он, – только так разговаривают умные.

- Ой! – радуется он своему предложению, которое, я уже знаю, сейчас последует: – Остапа Бендера помнишь? Гаси свет и рви когти!     

Вот на него не обижаюсь. Когда он однажды удивился помехам в моём телефоне, я сказал, что нас слушают, а сам себе в это время  печатаю, так он смеялся над нашими слушателями, которые, по его мнению, работать не хотят и проводят итальянскую забастовку; рассказывал им, как пьют чай где-то на востоке забастовщики от рождения, подобные им, а я себе печатаю; а он показывал им в звуковом сопровождении, как там, на востоке, тянут чай из блюдечка лодыри, подобные им, в толстых халатах на вате и в тени деревьев.

Я себе печатаю, но тоже иногда вставляю слово:

- Оставили они меня или не оставили, – они остаются со всеми вами.

- А мы из пушки по этим воробьям, – он ставит точку в одной смешной теме и начинает другую смешную тему: – Ха! Да, чуть не забыл, этот, ну, как его? да ты его знаешь, так он считает, что тебя просто попугали. Ха-ха-ха!

- Ничего себе – попугали, – возмущаюсь я равнодушно, потому что            печатаю.

- Они не карательные, – гогочет он, – а пугательные органы!

Чтобы выключить телефон, начинаю тоже тихонько гоготать, тогда  это получается непринуждённо.

Последнее слово – за Любимой. Она в салоне, который примыкает к закутку, читает на диване новый детектив. "Ты слышишь, слышишь? – делится со мной его литературными перлами, значит, не только рядом, но как бы идёт ко мне в закуток: – Ха! "Глубокие залысины выдавали недюжинный ум капитана". Ха-ха!"   

Я тоже охотно иду к ней в салон. Иду сюда-туда, потом туда-сюда.

- Тебе делать нечего? – спрашивает: – Суд кончился?

- Никогда не кончится, – отвечаю.

- Хорошо тебе!

- Что хорошо?

- Хорошо ты это придумал.

- Что придумал?

- Вот это, – она кивает в сторону закутка. – Про что пишешь?

- Про кэгэбэ. А про что читаешь?

- Чтобы ни о чём не думать. У тебя больная жена, уделяй ей внимание. А он про кэгэбэ! Кому это интересно кроме тебя?

Помню наизусть и гордо декламирую:

- Председатель кнессета от правых – "желает тебе здоровья, чтобы ты мог завершить литературное произведение"; министр от левых – "желает тебе продолжения удачи в написании книги и надеется, что заслужишь увидеть эту книгу изданной вскорости", это он сказал о предыдущей книге; председатель законодательной комиссии – "читал с большим интересом"; редактор большой газеты – "читал, даже в первом прочтении только, этот длинный материал интересный... увлекательный", правда, вот это очень давнишнее, это он сказал о другой книге.

- Они жалеют тебя. Кому ещё интересно?

- Нехамелэ. Она писатель. Жертва здешнего кэгэбэ. Она пишет мне: "Вы схватились с системой, которая так же жестока, как и советская". У меня с ней кэгэбэшный роман, который веду на стороне, на другом берегу океана, – никогда не скрывал от Любимой, что у меня нет никого кроме неё, поэтому паузой подчеркнул честное признание, которое Любимая встретила ставшими необыкновенно большими, красивыми по-прежнему глазами, только после этого закончил признание:

- Она единственная в мире прочла полное собрание сочинений Михаэля Бабеля в Интернете. А я – один из её читателей.

Лицо Любимой снова стало недовольным мной, но всё равно любимым, что я, счастливый, понял по её вопросу:

- И сколько ей?

Хотел ответить сразу, потому что говорю правду и мог точно подсчитать, потому что уже много знаю о Нехамелэ, но пауза невыгодно затягивалась, а Любимая всё хорошела, так сказал примерно:

- На годик-другой поменьше твоего.

Видно было, что поверила в серьёзность наших отношений с Нехамелэ, потому что снова стала прежней любимой и тепло пожелала:

- Передай ей привет, скоро и она тебя оставит, как остальные.

А я ещё покажу ей кэгэбэшный роман – увидит, что лучше меня нет. При случае. Если удастся мне вклиниться между двумя её романами. 

- Кто ещё?

- Ну-у... народ...

Её лицо стало недовольным, но не мной, а конченным человеком. Но я продолжаю с надеждой:  

- Я тоже жертва этого кэгэбэ.

- Это я – жертва! – она делает паузу, чтобы до меня дошло, и тут я, счастливый, затаиваю дыхание, что Любимая делит со мной горькую участь жертв кэгэбэ, и после того, как я хорошо всё прочувствовал, справедливо упрекает: – Между мной и ими ты выбрал кэгэбэ!

Скромно, мол, не моя эта заслуга, что мы вместе стоим плечом к плечу против кэгэбэ, отвечаю:

- Не я выбрал, это они выбрали меня.

- Нужен ты им! – удивилась она моему самомнению, – ну, было что-то...

- Меня же убивали!

- Так теперь всю жизнь заниматься этим?! Когда меня не будет, плакать будешь!

- Не буду! – заверяю с радостью и честно желаю: – Чтобы ты плакала!

Ведь всегда кто-то должен быть первым, а я согласный.

На секунду Любимая косится на меня, и я это чувствую – на любимого. Потом снова окунается в детектив, который не закрывала и палец держала на нужной строчке.

А я, благодарный, – в закуток.

И вот он – записанный ход: "За жертвы кэгэбэ, убитых и замученных, в том числе за Любимую и за Нехамелэ! "Атакой Бабеля" не по суду 1.5.2006, а по всей кэгэбэшне до 2018: насильники, извращенцы, убийцы!"

Теперь надо расслабиться. Сыграл втёмную с чемпионом мира когда-то – Алёхиным. Проиграл. В следующий раз отдам ему коня за пешку. После Стейница с Цукертортом чемпионами мира были только цукеры, а когда евреи пошли по революциям, временно появились другие фамилии, но когда часть евреев вернулась с революций, вновь чемпионами стали цукеры...

Это кратко про любимые с детства шахматы.