Рассказ 18
Теперь, перед домашней заготовкой, надо расслабиться любимым театром.
Ещё живы люди, которые слышали, как длинноногая Джемма – помощница молодящегося Юткевича, кричала в тёмном зале студенческого театра во время прогона: "Бабель! Где занавес?" или "Бабель! Свет!" Или, когда я присаживался насладиться любимым театром, шептала на весь зал – для историков театра и мне на ухо: "Бабель, у тебя отец стекольщик?" Поэтому про театр у меня всегда есть что рассказать. Можно о знаменитой немой сцене из "Ревизора" Гоголя. "Немой" последнюю сцену назвал сам автор и так кончает её описание: "...Почти полторы минуты окаменевшая группа сохраняет такое положение. Занавес опускается". Но жизнь в кэгэбэшне, которая сменила гнилой царский режим, о котором пьеса, оказалась веселее. От бурных аплодисментов снова поднимался занавес и опускался, чтобы снова подняться. А чуть стихали аплодисменты, инициатива переходила к театру: занавес поднимался, горяча аплодисменты новым положением окаменевшей группы, из которой актёры хитро подмигивали хлопавшим зрителям. Такое продолжалось за полночь, значительно дольше, чем предполагал автор, который, к его счастью, не дожил до кэгэбэшни, зато его герои оказались в ней на первых ролях. Были хохмачи, которые тратились на билет, а прикатывали только на немую сцену – отвести душу. Бурными аплодисментами, криками "Браво!" проклинали, презирали, ненавидели кэгэбэшню, которая: отделяла забором своих бандитов от бандитов вокруг; убила борцов за трансфер бандитов, поэтому остались только борцы за мир с бандитами; убивала героев, лидеров, сильных духом, чтобы остальным уже не хотелось; строила семью разных народов в ущерб народу святой земли; отдавала земли и сгоняла с них народ в обмен на мир с бандитами; устроила котёл народной, освободительной армии с помощью кэгэбэшных её генералов; организовала чехарду с партиями и выборами и насадила в парламенте и правительстве кэгэбэшных пенсионеров и заслуживших вознаграждение за хорошую кэгэбэшную работу; поощряла расцвет организованной преступности и распределяла в ней заказы на убийства; превращала несогласных в амонатовые обломки (словарь Даля, т.1, стр. 15, по изданию 1880 года). Знаменитая немая сцена стала праздником будущей победы правды над ложью. И долго не смолкали приглушенные голоса в кухнях, свет гас, а люди всё говорили за правду. И вот – правда победила ложь, но не кэгэбэ. А правда и кэгэбэ не совместимы. И правда стала ложью, потому что никто уже не хотел умирать за правду, которая всё равно станет ложью в руках кэгэбэ. Правде не осталось места в кухнях двух кэгэбэшен, где она теплилась. И уже любой разговор подтверждал, что состоялся переход из кухни в салон к кэгэбэшному экрану.
Позвонил рекордсмен той кэгэбэшни – его не выпускали много лет. И вот прошло столько же лет, как его выпустили. Первым звонком днями раньше он хотел найти у меня материал для книги воспоминаний о рекорде. Я посоветовал взять материал прямо с моего сайта и подсказал, где искать. Теперь он звонил, потому что не всё нашёл. Но он не мог обойти первой страницы моего сайта, где сообщается о покушении. Поэтому не мог не спросить для приличия:
- У тебя есть проблемы с властями? – в его голосе слышалось удовольствие, что у него нет этой проблемы.
Так теперь это называется: покушение – это проблема с властями, но не проблема самих властей. Как выразился кэгэбэшник на одном их форуме, а других форумов не бывает, по поводу этой книги, которую я показываю им с продолжениями: "Если бы у тебя была власть, то ты сделал бы свой кэгэбэ".
- У меня нет проблемы с властями, – возразил я, – но есть проблема с кэгэбэшней.
Короткое молчание было несогласием вести кухонные разговоры.
Отсталый я – никто так уже не разговаривает.
- Я с ними со всеми вот так прямо общался, – говорил он довольный, без подробностей, зная, что кадры новостей кэгэбэшного экрана не обошли меня.
Но это не доказательство, а поведение, которое даёт хлеб с маслом. Такой хлеб можно было делать и в той кэгэбэшне и не устанавливать рекорд. Что не мешает потом оказаться даже в кнессете этой кэгэбэшни. В его случае бессмысленны мои доказательства. Но любителю театра очень хочется. Привёл простое доказательство:
- Посмотри, как работает пропаганда: радио, телевизор, газета – долдонят одно.
Выразительное доказательство – покушение – не использую, потому что даже не злые на меня опровергают его убийственно логично: "Если бы они хотели, то убили". Не говорят: "Если бы они были". А говорят: "Если бы они хотели". Значит, они есть, но не хотят. "Пока", – добавляю про себя.
- У людей могут быть разные мнения, – ответил он моментально, что говорило о его чёткой позиции покинувшего кухонные разговоры.
- Но все эти разные мнения сводятся к одному, – возразил я из закутка в кухне в прикрытую дверь.
"И получаются только два мнения: одно – не моё и одно – моё". Это успел сказать уже только себе.
"Но нет одного мнения миллионов. Есть одно мнение, навязанное миллионам". Так рассудил в прикрытую всеми дверь.
"Поэтому только одно из двух мнений – моё – правда". Осознал это.
С потерей кухонной правды померкла знаменитая немая сцена, "Ревизор" и сам Гоголь. С "Мёртвыми душами" расправилась ещё давно царская охранка, которой все поверили, что Гоголь сошёл с ума и лучшую критическую вторую часть книги сжёг. А в наши дни вышло из употребления последнее, с чем было ещё связано его имя, – смелое выражение: "Гоголя на них нет!", из-за отсутствия бесстрашных кухонных разговоров. Наступал период, когда только гоголь-моголь сохранял великое имя.
И вдруг, после повсеместного закрытия театра Гоголя, было интересно видеть его возрождение в знаменитой немой сцене в психушке. Она продолжалась долго, как во времена бесстрашных кухонных разговоров. Сцена слилась с залом и оказалась в его центре. Большой увалень, не из душевных, развалился под столом, раскинул ноги, головой уткнулся в руки, сложенные кренделем на полу, пряча в них лицо. Вокруг стола застыли пузатый надзиратель и ещё трое недушевных в наклоне к лежащему под столом. Зал тоже слился со сценой, вокруг неё шли душевные из угла в угол с опущенной головой. Шаркали ноги. Такой протест выразительнее аплодисментов. Группа окаменела без объявления о прибытии ревизора. Когда знаменитая немая сцена состоялась и открылась дверь, и меня пригласили на выход, понял, что эту роль и другие роли, ещё не известные, отвели мне.
Объяснение я получил в девять часов вечера у кэгэбэшного экрана. Оказывается, в психушке издеваются над душевными, загоняя их под стол. Эту новость подали раньше иранского атома и другого интересного. Подал не инспектор за психушками, не газетчик, переодевшийся молочницей из соседней деревни, не полицейский, который получил донос. Подавал главный ведущий, зачитывая по бумажке, как во время убийства главы правительства...
После тюрем и психушек холодильник оказался пустым. Любимая сказала, что я как раз вернулся вовремя, и я отправился на мой любимый рынок и уже стоял с полными сумками, ожидая моего автобуса. Из подошедшего не моего автобуса вышел один доктор из психушки. Он единственный во время своей смены с любопытством, молча разглядывал меня, когда сталкивался со мной, шатающимся, как и все, из угла в угол. Я же разглядывал его только раз, когда в отходившей ко сну психушке он вышел из какой-то подсобки и сразу опустил глаза, увидев меня. За ним вышла молодуха из персонала, закрыла дверь на ключ и обернувшись и увидев меня, повела от плеча к плечу своими телесами с достоинством нееврейской красавицы, которой есть чем похвастаться.
И вот разглядываю его второй раз: глаза не вниз, а смотрят на меня в упор и не видит – кого ему стыдиться? – засланного стукача под видом крикуна о кэгэбэ. Об этом догадался многочисленный персонал психушки после передачи новостей по кэгэбэшному экрану А нашлись и такие, которые сразу же раскусили эту грязную подозрительную личность и без всяких новостей.
А сколько ещё разных вариантов и заготовочек на будущее! Например, после следующего, более удачного покушения, подкинуть слушок об агенте-провокаторе охранки, которую подтвердит многочисленный персонал психушки.
Все ведь понимают, что должна быть охранка и грязные её агенты-провокаторы от государства в этом нелёгком мире, враждебном окружении и в это трудное время.
Другое дело, что хотеть этого как-то неприлично, но никто не будет против.
Но опровергнут слушок по кэгэбэшному экрану:
- По нашему ведомству не числится. Это правда, предлагал себя, стучал на окружающих. Но нам такие не нужны.
- А как же понять его борьбу с кэгэбэ?
- Кто-то борется с кэгэбэ? Какое кэгэбэ?! С ума сошли?!
- Постойте, но книги...
- Это книги?! Графоман хотел печататься. Но мы с такими не работаем.
Браво режиссёру – товарищу кэгэбэ!
Театр – это не то, что увидено и услышано из тёмного зала на освещённой сцене, а мысли, когда бесшумно расходятся после того, как стихли аплодисменты, пустеет зал и блекнет свет.
Это кратко про любимый с юности театр.
