Рассказ 28

..............................

- Нехамелэ! Кроме всяких кэгэбэшных адресов, послал эти два рассказа ещё и твоей Фире. Хотелось показать ей то, о чём ты боялась рассказывать ей долгие годы. Она близкий тебе человек, и мне хотелось помочь тебе рассказать ей о происшедшем с тобой в Израиле.

- Мишенька! Первый муж её вернулся из лагерей, но она быстро потеряла его и осталась одна с ребёнком. Она была очень добра ко мне. Необыкновенной доброты и смелости человек. Очень многие прошли через её дом. Она с семьёй уехала одной из первых. Немного позже вырвалась и я, хотелось опять быть вхожей к ней, но, из-за происходящего со мной, держалась подальше, потому что знала, что она не поймёт. И об отъезде из Страны не сказала, а когда потом созванивались, о причине отъезда не говорили.

- Нехамелэ! Я знал, что она прочтёт сразу, поэтому быстро позвонил. Она рада, когда я звоню, и я рад знакомству с ней и её мужем. Сразу перешли к делу. "Ну разве такое бывает", – начала она с "вертолёта". Я не стал возражать. Такое же её отношение, наверное, и к моему рассказу. Немного помолчал, не спорил и начал рассказывать о твоём прекрасном отношении к ней. Ей было приятно слышать это, сказала, что не сомневалась в этом. Она рассказала, что вначале работала с новоприбывшими и слышала многочисленные признания, как любили горячо Страну, а потом разочаровались. По её мнению, это произошло и с тобой. А я догадываюсь, произошло и со мной, по её мнению. Она считает, что у государства имеются только отдельные недостатки. Эта формулировка защитников той кэгэбэшни ожила в этой у противников в прошлом той кэгэбэшни. Я её спросил, хочет ли она, чтобы я рассказал тебе о её мнении, она молчала, и я предложил сказать правду, но пообещал смягчить, и она согласилась. А ты ещё скажешь ей, что это правда, и Фира ещё будет за тебя.      

.............................

После этой рассылки случилось Любимой оказаться в больнице, а мне предстояло отправиться к ней на субботу. Задерживаться там на всю субботу не собирался. Туда – двумя автобусами, а ночью обратно – через весь город, а за городом – по шоссе "Бегин" и далее по шоссе "Голда Меир". 

В субботу машины не идут сплошным потоком, как в будни. В субботу их движение похоже на автомобильные гонки в Монако, когда подтягиваются как бы нехотя к старту, выстраиваются плотно в несколько рядов, нетерпеливо газуют и на отмашку клетчатым флажком взрываются вперёд.

В субботу место старта у семафора. Растянувшиеся на шоссе машины собираются к семафору на долгий красный, потом на короткий жёлтый – внимание! и на зелёный – рвутся вперёд. Даже последняя не хочет отстать в бесшабашной субботней гонке до следующего семафора.

На этих монакских гонках встретится единственный ночной зритель и любитель острых ощущений – когда ещё я буду в Монако?! – с чекистами – постоянными участниками гонок за мной. Достать меня не проблема, только непринуждённо должно быть всё, как будто и не встречались.

Суббота приближалась. Автобусов уже не было. Надежда была на самую передовую библиокритику у чекистов – не верить книгам.

"Героиня" этой книги, жена "героя" книги, снова попадает в больницу. К первой её субботе в больнице любящий сын со своей семьёй перебирается ближе к больнице, чтобы быть с мамой. На вторую субботу он с семьёй будет далеко от Иерусалима, и предлагает "герою" самому быть у "героини". "Герой" обещает ему по телефону быть у "героини" . А с родной выразительно молчит по беспроволочной компьютерной связи. Чекисты понимают, что обещание дано для книги – и не верят ему, а молчание не для книги, а для души – ему верят. У них только то правда, о чём человеческие существа умалчивают. А из правд – настоящая правда, в которой выразительнее молчание. И вот время подтверждает это: скоро суббота, "герою" уже не доехать до "героини" автобусом, а идти далеко – какой смысл идти, если мог доехать! А вот и сам "герой" торопится на вечернюю субботнюю молитву, а не к "героине"! Ха! А они, чекисты, с помощью самой передовой библиокритики, уже знали об этом! И чекисты сами торопятся на монакские гонки. И какой чекист не любит быстрой езды!...

После вечерней субботней трапезы я вышел или на урок, или на шалом-захар, или...

Мой мобильный телефон постоянно включён в субботу и сейчас указывает, с точностью до одного метра, столик возле двери, на котором он находится, а не моё передвижение на местности. Чекисты не думали обо мне хорошо, что пойду к Любимой, в такую даль, до города – по "Голде Меир" и дальше по "Бегину", а потом – через весь город, туда – два часа и обратно – два, да ещё на ночь глядя. А я о себе вообще ничего не думаю: ну пообещал – так ведь для любимой, ну помолчал – так ведь для родной.

И я пошёл дальше – по Вселенной...

Через день в Иерусалиме Шушан Пурим. По случаю середины месяца луна – праздничная, огромная и яркая, она встречает меня, частицу Вселенной, прямо передо мной стелет царскую светлую дорогу, шагает со мной по Вселенной. Звёзды – искрящиеся глаза многочисленных стражников – следят за шагающей частицей Вселенной, весело подмигивают, бодрят, охраняют. Какая ночь! Я не из закутка в кэгэбэшне, из которого одна дорога – только на кладбище. Я из Вселенной, в которую вселён. И в ней останусь. А если это только кажется... И нет Его... Б-же упаси! То чтó я проиграл в кэгэбэшнях? А если Он есть. Сколько выиграл!...

Кладбище не проигрыш, оно в беспроигрышной Вселенной.

Машины проносились волнами, шоссе гремело, напоминая будни, потом затихало по-субботнему до следующей волны...  

Вспоминал бывший любитель футбола и бывший футболист годы и матчи, победы и поражения, голы – свои и чужие. Знаменитый Пеле тащил от центра поля приклеенный к ноге мяч. Умный противник не нападал на него и не разрушал свою защиту, а строил на пути его продвижения многослойную защиту. В это время далеко сзади за Пеле знаменитый кривоногий Гаринча, который мог отспорить место футбольного божества у Пеле, но никогда не делал этого из любви к искусству, начал в ту же минуту, не глядя на своего кумира, как будто он хочет только порезвиться, набирать скорость по флангу в направлении к воротам противника. Пеле, улыбаясь защитникам противника и не глядя на своего кумира, откатил мяч направо в точку, где Гаринча превратился в экспресс и выстрелил, не глядя на ворота и на мяч, поймав который, захлебнулась счастливая сетка. Для начала сто тысяч глоток вместе ахнули и... Вот мой гол, задолго до Гаринчи, в матче команд пионерлагеря и ближайшей деревни. В центре поля кусты, к которым прорывались козы, но пастушки с криком отгоняли их. Все босоногие игроки топтались на штрафной площадке деревенских. Подавался угловой. Мяч выбрал меня, голова вобралась в плечи, ноги спружинили и оттолкнулись от земли, тело легло по курсу на встречу с опознанным летательным предметом, потом голова чуть дёрнулась вверх и вбок, мягко подрезая мяч в сторону ворот противника. Мяч чиркнул над верхней перекладиной ворот из срубленного молоденького деревца. Молчали козы и пастушки, босоногие команды уставились на меня. С трибуны на траве донеслось: "Во, еврейчик даёт!"

Никогда не сожалел, что не стал звездой, которой предстояло на торжественном банкете в честь матча национальных сборных пить на брудершафт с самой Джиной Лолобриджидой. Ни о чём не сожалел в жизни вообще, кроме одного, что мяч чиркнул над верхней перекладиной ворот из срубленного молоденького деревца...

Всегда искал родную команду и родную национальную сборную. Всякие команды бывали, но не оказывалось там даже одного родного. И опять ни о чём не сожалел, только о незабитом голе. А родная национальная сборная оказалась похожей на баскетбольную "Макаби", и в ней ни одного родного. А я был в ней "крайним правым". 

И меня отчислили. И только тогда ко мне пришёл родной человек. Давно отчисленный. К нему никто не пришёл, когда его отчислили, но это не помешало ему прийти ко мне. И я пришёл к нему. Упал бы на колени и целовал его следы, если бы до них дотянуться. И не было сожаления, что так поздно. Не осталось даже единственного прежнего сожаления, что мяч чиркнул над верхней перекладиной ворот из срубленного молоденького деревца, – мечта о несостоявшемся прекрасном, которая померкла перед состоявшимся родным человеком...

И впервые сказал:

..............................

- Нехамелэ! Родной человек...

- Мишенька! Родной человек...

..............................

А что с утра пойду снова – опять же так хорошо обо мне не подумали, что пойду к Любимой, в такую даль, только туда – два часа, да ещё на постылый день кэгэбэшни глядя...

Взрывной машинный поток давно пронёсся, до следующего заезда было время, на шоссе наступила короткая суббота. Невысокий забор окаймлял узкий загородный тротуар, за ним – обрыв в просторную низину, всю в зелени.  Природа радовала сердце, приближающийся город не радовал. 

В нескольких шагах передо мной бесшумно прижалась к тротуару неказистая машина. В этом месте шоссе круто поворачивает и плавно входит в начало магистрали Иерусалим – Тель-Авив, на которой сразу за поворотом тремпиада. А здесь машины не останавливаются, чтобы взять своих или дать тремп, и люди не ждут свою машину и не ищут случайного тремпа. Да и стоять машине на повороте опасно. Кроме меня и машины – никого. Мне протискиваться между машиной и забором по узкому тротуару. Если наблюдать за мной со стороны, то покажется, что сел в машину. В которой окажусь не по своей воле. Или окажусь выброшенным за забор. Оказаться лежащим на тротуаре маловероятно – не пройдёт незамеченным для прибывающего скоро очередного машинного потока. И неказистой машине не уйти незаметно.

В то же мгновение сошёл с тротуара на шоссе, перешёл его, вышел на противоположный тротуар, по нему дошёл до магистрали и пошёл в обратном направлении в город. А напротив неказистой машины резко обернулся на неё – мрачный водитель машины, высунувшись в окно, тупо, по-коровьи уставился на меня. А ведь было на что смотреть: две широченные панорамы – природа и город.

Ящерица, чтобы не привлекать к себе внимания, застывает в любом положении, даже с поднятой лапкой. Так и чекист застывает в том месте, и в том положении, и с тем взглядом, в котором его застают. Пойманный наблюдателем чекист не прячется, но стоит отвернуться от него на мгновение – и нет чекиста. Вот такие они мастера. Ну, убить ещё мастера. И вдруг задание не выполнили.

Есть оправдание: подлежащий уничтожению сделал непредвиденный ход. 

Я не виноват, сами виноваты, что дали пройти длинную дорогу, на которой ни одного свидетеля, и дойти до её конца, где есть тротуар на противоположной стороне шоссе. А если бы минутой раньше подоспели, то сделал бы непредвиденный ход только под колёса, потому что не было, куда переходить, не было спасительного тротуара на другой стороне. А только шоссе и гоночные машины на нём –– естественное дорожное происшествие, о котором не успел бы подумать...

Было около часу дня, 3.3.2007.

Подождут.

Я ускорил шаг к Любимой...

Любимая спала, я сел на стул у её ног. Вскоре проснулась. Долго смотрела на меня.

- Ты плачешь? – спросила.

Я начал тереть ей подушечки за пальцами на ступнях. В блаженстве закрыла глаза.

Ещё вчера чекисты не верили молчанию с любимой, верили только молчанию с родной.

И не поверили бы в блаженство любимой и поверили бы только в блаженство родной, до подушечек которой мне не дотянуться руками, а чекисты дотянутся подглядеть – у компьютеров сегодня большие скрытые возможности.

Но сегодня молчать или не молчать с любимой или родной – уже не имеет значения.

А субботние гонки не позволит чекистская библиокритика, которая отныне не верит не только книгам, не только молчаниям, но не поверит и щекотаниям.

- Как доехал? – спросила Любимая в блаженстве.

- Шабес.

- А, да, да. Зачем мучаешься?

- Твой сын хотел, чтобы в шабат его мама не была одна. Это его заслуга, не моя. 

- Мне лучше, завтра выписывают. Скоро умру.

- Я на прицеле. Кто из нас будет первым – неизвестно.

В ответ слабая ладонь её приподнялась на постели и выразительно упала.

Я гладил её, не выпуская.

- Езжай.

- Шабес.

- А, да, да. Потеряла ощущение времени. А вчера кто был?

- Твоя дочь.

- Но как она прошла столько?

- У тебя хорошие дети, а дети детей ещё лучше. Ты счастливая мать – счастлива даже со мной.

- Была счастлива.

- Сейчас счастлива со мной, – я снова взялся за подушечки.

- Езжай.

- Шабес. Поеду первым автобусом.