Пререкание - 34

Закончил рассказ о народном референдуме на лестничной клетке и в тот же день, в позднее время, позвонил сыну. Ответила его жена. Сказал ей, что мне надо поговорить с ними и я сейчас приду.

Они готовились ко сну, дети давно уже спали. Я присел в салоне у стола и подождал, когда они тоже присядут к столу.

Рассказал им про последнюю попытку покушения преследующих меня. Сын, выслушав мою очередную историю, сказал ещё раз то, что всегда говорил:

- Ты должен на этом кончить. Объявить им, что ты завязал.

И я возразил, как всегда раньше, что это не поможет, - большевики всё равно должны убить меня, так какой смысл завязывать.

Я молчал, думал, продолжать ли дальше. Ведь сын меня всё равно не поймёт.

Большевики уничтожают всё, что мешает их власти. Мои книги им мешают. Из-за книги, не только из-за одной книги, а по совокупности моих пререканий с большевиками, было покушение. А из-за следующих книг тоже были попытки уничтожить.

Только публичное их сожжение мной самим на лобном месте, напротив кнессета, спасёт нас. Если сын потребует этого, то я готов.

Но большевики знают, книги не горят. И их сожжение неизвестным публике, ничего им не даёт. И не позволят завязать и спасти нас. Расценят, как моя очередная провокация для рекламы моих книг. Как сказал их адвокат-прокурор на суде об украденном полицией у меня пистолете, что я придумал покушение, чтобы рекламировать свои книги.

А другого способа спасти нас не знаю.

Я мешаю большевикам больше моих книг. Книги еле держатся на плаву и без меня пойдут ко дну, которое сплошь из потопленного большевиками компромата против них. Своим присутствием я поддерживаю книги на плаву.

Поэтому большевикам надо избавиться от меня. Это утешает. 

Сын всегда слушает мои рассказы с серьёзным лицом, но не без юмора в глазах. Это его отношение не к рассказам, а ко мне: серьёзное лицо, потому что боится за меня, а юмор в глазах, потому что знает мою слабость, что я не могу завязать.

Это верно про мою слабость, если речь только обо мне.

На этом мы обычно расставались, ничего не решив.

Но мой страх сейчас был не за себя.

Поэтому на этот раз я продолжил, решив сказать всю раскопанную мной правду:

- Они могут убить и детей своих противников. Я уже знаю много таких случаев.

Молчавшая до этого жена сына спросила:

- Нас могут убить?

Она побелела.

- Могут, - ответил я, не глядя на неё.

- Детей наших могут убить? - спросила.

- Могут, - ответил, снова не глядя на неё.

Я почувствовал, что она встала, не могла больше сидеть на стуле и пошла к дивану.

Рава Кахане убивали до третьего поколения.

Себя с ним не сравниваю. Только для примера, что могут и до третьего поколения.

Для большевиков нет преград, когда речь идёт об их власти.

Этого я им не сказал.

Им не понять этого.

У сына исчез юмор в глазах, его заменило разочарование мной.

- Если есть угроза семье, ты обязан прекратить, - сказал он.

В ответ я повторил вяло своё обычное:

- Это не поможет.

Я сидел, опустив голову.

Одна надежда: от меня живого большевикам больше вреда, чем от меня мёртвого.

Поэтому очень надеюсь на расправу именно только со мной.

Про эту мою надежду я не сказал сыну.

И пошёл домой с опущенной головой.