Лист № 3

Обвинение № 6

Я иду от улицы Яффо по рынку, кэгэбэшника выводят на меня от улицы Агрипас. Встреча неизбежна в узком проходе между прилавками. А если встреча не состоялась там (не по моей вине), он находит меня внутри «моего духана», и, пока я отбираю с лотков фрукты-овощи, мы разговариваем.

- Ты смотри, что вытворяет кабан, – начинает топтун.

Мои руки наполняют мешочки. Его руки в карманах курточки управляют прибором, облучающим меня. Техника записи разговора так совершенна, что не требует рук вообще, но техника облучения – сложнее. Про облучение топтун догадывается со временем, узнав, что случилось с его подопечными.

Его же информируют, что прибор принуждает говорить правду.

Но даже с облучающим прибором мог бы, хотя бы для вида, держать в одной руке мешочек яблочек – мол, детишкам. Иначе со второго раза понятно, что он топтун, а с третьего – что убийца.

- Да он же диктатор! – кричу правду, радуя кэгэбэшника, и прыгаю к другому лотку, подальше от облучения. 

Не его вина, что видно убийцу; виноваты стоящие над ним убийцы – жиды, пару шекелей на реквизит жмут, даже мешочек с бутафорскими яблочками и то приличнее, чем ничего.

- Ой! Ты понял о ком? – кричит кэгэбэшник, благодарный, что достал меня облучением.

Как были благодарны топтуны в том кэгэбэ, когда мы большой компанией усаживались в ресторане, а у них неожиданно открывалась возможность гульнуть на счёт своего ведомства. Официанты, узнав их, быстро накрывали отдельный стол в конце зала и успевали обслужить всех топтунов: и тех, кто начали есть вместе с нами, и тех, кто в это время опекали нас. А если после мы заходили ещё и в кафэ-мороженное, то можно было поймать благодарные взгляды топтунов от их стола к нашему столу.

- Советский диктатор! – кричу святую правду, взрывая кэгэбэшника, и прыгаю в укрытие за следующий лоток.

И продолжаю быстро отовариваться. Выглядываю оценить эффект взрыва. Топтун стоит ко мне спиной, скрючился, только локти ходят, значит, неполадки с облучением от взрыва радости.

- Ты догадался? Правда? – в детском восторге кричит кэгэбэшник, ремонтируя внутри себя и ища меня.

А может, убийцы, стоящие над этими топтунами, и не такие уж жиды (Конечно, если их переводят из того кэгэбэ в это, то, может, и не жиды вообще, хотя возможность не быть евреем тут ещё больше). Знают своих топтунов, которым далеко до Юлия Цезаря – делать три дела вместе: говорить, облучать и держать бутафорские яблочки.

- Убийца он! – кричу правду и только правду, оглушая кэгэбэшника.

И замираю, не шевелюсь в укрытии. И никакого ответа. Только шум рынка и крики торговцев. Выглядываю.

Кэгэбэшник стоит посреди духана, обалдел от радости, руки не в карманах курточки, а по швам – заставил меня говорить правду и только правду.

Отступаю к кассе и демонстрирую своё поражение – вынимаю из загашника что поприличнее и бросаю к ногам победителя:     

- Сколько евреев убито при нём! 

Кэгэбэшник счастлив. Великодушно улыбается, но душа его просит ещё. А я не умею отказывать людям.

- Он своё получит! – кричу кэгэбэшнику.

Но счастливчику всё мало.

- У-у-у! – машу кулаком в воздухе.

Заворожен большой своей удачей – ему и этого мало.

Хватаю свои сумки и бегом. 

Снимки сделаны, голос записан. Сошьют дело о подстрекательстве и мятеже.

И не найдут топтуна Лейба Шварцмана. Найдут «свидетеля» Лейба Шварцмана.

Нашёл его телефон, позвонил, спросил:

- Не возражаете, если я воспользуюсь вашим сравнением «кабан»?

Он не возражал и стал объяснять, почему он употребляет кабан, а не свинья. Мне это было без разницы, я раскланивался, а он быстро говорил:

- Я ещё называю его «шарик».

И начал объяснять, почему «шарик». Я выключил телефон.

                    Кру-тится, вер-тится шар голубой.

                    Кру-у-утится, ве-е-ертится над головой... 

Ещё лист книги.