Рассказ 2

Вертухай привёл меня и усадил на лавке у входа напротив судьи. По прямой линии между нами стоял здоровяк на случай моего нападения на судью. Другой здоровяк стоял у двери – не дать мне уйти после нападения. На столе у прокуроров увидел мою книгу "Суд".

В комнате, кроме судьи и здоровяков, ещё девять мужчин и женщин со стороны кэгэбэ, все в белых рубашках. Не слабо.

Я закрыл глаза.

Немногочисленных пришедших меня поддержать не впустили, сидят в коридоре напротив двери, бродят по зданию в поисках меня. Среди них один кэгэбэшник, который однажды стоял "свидетелем", когда ногами били меня по яйцам возле кнессета. Тщетно ожидал – я не ответил. Рассказывают, он обижен на меня, что описал его.

Остальные кэгэбэшники тоже будут играть роль обиженных?! А что кэгэбэшному руководству делать с описанными кэгэбэшниками?! Скрыть в далёкой Австралии?! Не слишком ли накладно – этакая орава!

Если так пойдёт дальше, то кэгэбэшники ещё будут носить мне передачи. И укоризненно качать пальцем: ша-лишь, баловник!

Не отвертишься, товарищ кэгэбэ! Не состряпать на меня ещё одно обвинение?! О клевете на хороших людей?! Да ещё иск на  пару миллиончиков?!

А вместе с кэгэбэшником пришёл мудак один – для объективности: мол, и таким недостойным – вроде меня – надо помогать. Это для него "причесал" такую мысль: "Его предупредили, что общается со стукачом, но он продолжал, чтобы не быть на подозрении у тайной полиции". Я ещё расшевелю его к показаниям против меня – для объективности: мол, таким недостойным – вроде меня – причитается.

А для всех мудаков причесал такую мысль: "Не говори, что не был мудаком там, если уже дважды мудак здесь". А для не русскоговорящих мудаков причесал такую: "Скажи мне, кто твой мудак, и я скажу, кто ты".    

Судья говорила издалека, прокурорша говорила в противоположную от меня сторону, говорили очень интеллигентно, тихо. Я их не слышал и не хотел слышать. Но вопрос судьи ко мне услышал: "Вы Михаэль Бабель?" Я молчал с закрытыми глазами. Потом услышал ещё вопрос: "У вас есть адвокат?"

Наверное, уснул. Чувствую, меня тянут за руку. Тянуть мог только мой вертухай. Шепчет мне радостно, что сегодняшнее дело оказалось пустым. Не раз было со мной и от других слышал, что вертухаи под грохот замков и дверей говорят тихо "Я тебя люблю" или "Мы вас любим". От страха за свою вертухайскую жизнь? Но говорят так только те, у кого чистые еврейские глаза.

Вертухай ведёт в отдел, где требуется моя подпись о явке в суд, назначенный на 9.10.2005, и о гарантии в тысячу пятьсот шекелей. Крысоподобная швыряет мне бумагу на подпись. Я читаю и подумываю, но она уже кричит: "Ты подписываешь или нет?" И тянет руки забрать бумагу. Она спешит загнать меня в заключение до суда. Её крысиные глазки полны желания рвать меня крысиным ртом. "Ну!" – кричит она. И я подписываю.

Получаю протокол суда. Не заглянув в бумаги, засовываю их в карман.

Долгая процедура выхода.

Прошу дать новое постановление "то самое". Отвечают, что оно в моём деле у прокурора.

Первое ощущение после отсидки дня или года – одно: идёшь арестантом среди людей. Я ещё не как все – подальше от них в конец автобуса.

Так какой ход записал кэгэбэ?

Стиль и грамматика на совести суда... Хотел продолжить: "...а враньё на совести кэгэбэшных прокуроров". Смешно стало.

Протокол

Прокуратура: В этом деле мы просили придержать издание постановления о полном задержании, условия, которые гарантируют прибытие обвиняемого в суд, обвиняемый не согласился внести деньги, судья <> решил, что обвиняемый будет приведён по постановлению о приводе 24 часа перед заседанием.

Тоже в рамках постановления о приводе, обвиняемый не был готов внести любую сумму денег, которые будут гарантировать его явку, и тоже осветил, что он не готов прибыть в суд сам, а только в сопровождении полиции, по существу это дело не серьёзное.

Я предлагаю суду тетрадь, которая написана обвиняемым, и жалобу охраны суда, не избежать назначения общественного защитника обвиняемому, говорится о проступке, который налицо, не обязывает классификации защитника, и также послать обвиняемого, на проверку у районного психиатра, я попрошу, чтобы суд осветил обвиняемому последствия неявки в суд.

Суд: Суд объясняет обвиняемому его обязанность прибыть в суд на заседания, и если не придёт сам, не будет выхода, как задержать его и доставить с помощью полиции.

Обвиняемый сидит и его глаза закрыты и не реагирует.

Постановление: В свете вышесказанных обстоятельств, общественной защите назначить защитника обвиняемому. Адрес обвиняемого...

На этой стадии, так как состояние обвиняемого не известно, и видно, что он не намерен участвовать в психиатрической проверке, я не указываю на эту проверку. Вопрос способности обвиняемого быть судимым, вторично поднимется после назначения ему защитника.

Заседание откладывается на 9.10.05. в 10.00.            

Суд: Разъяснено обвиняемому в дополнительный раз, что ему явиться на заседание.

Обвиняемый не реагирует на вопрос суда, есть ли у него что-нибудь сказать по вопросу условий его освобождения от  ареста.

Постановление: Обвиняемый будет освобождён от ареста, за подписью о собственной гарантии в 1500 шекелей, и обязательстве явиться на следующее заседание.

Дано сегодня 15.9.2005 в присутствии сторон.

Судья <>.

(Так!)

Кэгэбэ задействовал группу уничтожения – выиграть партию одним ходом.

Кэгэбэ задействовал группу прокуратуры – чтобы я сам сдал партию.

Кэгэбэ задействовал группу суда – записать мне поражение, как нехорошему человеку.

В кэгэбэшнях открытие суда говорит всем и вся: это не писатель, а нехороший человек.

Отдел государственного контролёра в ответ на мою жалобу, что "шьют" мне дела, известил меня, что обсудит жалобу с теми, на кого жалуюсь. Только прежде я должен составить письмо по-другому, потом оказалось, должен дослать ещё какую-то бумагу, потом выяснилось, должен сообщить ещё какой-то номер. А время идёт и идёт. Я жду и жду. Наконец, звоню:

- Моё последнее письмо получили?

- Да, да, – как-то рассеянно отвечает женщина.

- А почему не извещаете о получении? – немножко возмущаюсь я.

Растерянно что-то мямлит и говорит:

- Обязательно пришлём.

И присылают ответ: так как уже есть обвинение, они не могут в это дело вмешиваться.

Согласованность полная в кэгэбэ.

Миша из Хайфы позвонил нескольким иерусалимцам, чтобы пришли на суд поддержать меня.

Один из них знает, что я угрожал оружием, и теперь ему понятно, что было покушение на меня. Он немолод, держится солидно при своей внушительной солидности, говорит вполголоса и его не повышает, возглавляет конференции, возглавляет еженедельники, возглавляет присуждение художественных премий, возглавляет визиты за границу. Мелкоте я не позвонил бы, но такому?

Поздравил его с Новым Годом и сказал:

- Я веду расследование по моему делу, а вы знаете обо мне то, чего даже я не знаю, – угроза оружием.

- Я этого не говорил, – ответил он в своей приятной манере, – о несдаче оружия сказал.

- А кто вам это сказал?

- Не помню, – резко и несолидно отрезал он.

- Но разве можно говорить то, чего не знаете? – задал риторический вопрос излишне горячо не потому, что это коснулось меня, ведь я сам в подобных разговорах высказывал предположения о ком-нибудь. Огорчает меня, когда о человеке, заведомо, думают – нехорошее, а о государстве – хорошее. В кэгэбэшнях государство – идол. Мнение гомососной общественности в кэгэбэшне: покушение – это разборки между нехорошими людьми. Я не ждал ответа и спросил о главном:

- А почему вам понятно о покушении?

Он меня отлично понял – дважды гомосос. И послал меня без наигранной солидности:

- Это он мне звонил, вот вы его и спросите.

- Всего хорошего, – сказал я вежливо.

- Всего хорошего, – сказал он вежливо...

Прочёл мои книги тихий человек, которому грустно, чтó творится в государстве, и при встрече честно сказал:

- Просто не верится, – он искал слова, но не искал моих глаз, – чтобы ни за что? Но ведь что-то было?

- Как же! – отвечаю с сожалением за милейшего человека, – угрозы полицейским, прокурорам, гражданам.

- Были угрозы? – спросил он как бы невзначай.

- Конечно, нет! – я рассмеялся не вполне естественно.

А он грустно улыбнулся...

Я решил больше так не отвечать, ведь человек всё равно останется при своём, если подумал такое обо мне даже после прочитанного.

И только так решил, как тут же звонит один из крайних справа, заслуженный человек. Давно знал его мнение, что здесь не кэгэбэшня, а что-то другое нехорошее, но что здесь не убивают. Поговорили вокруг да около меня, и, когда в разговоре дошло до заветного "за что", я ответил: "Морду хотел набить одному". Он помолчал, оценивая серьёзность преступления и свою позицию относительно меня. А я подумал о том, что он подумал.

Другой крайне правый, тоже заслуженный человек, которого кэгэбэшня даже охраняет, чтобы он долго жил и всегда оставался крайне правым, чтобы никто не вылезал правее его, узнав от меня о покушении, возмутился ласково: "Да кто ты такой?! Кому ты нужен?!" Возмутился, что кто-то хочет незаслуженно оказаться правее его. А я не виноват – покушаются не на меня, а на моё писательство, до которого мне ещё расти и расти.

Суд – это один из инструментов в арсенале кэгэбэ – от убийства до оболванивания.   

Сфера оболванивания кэгэбэ расширилась до космоса, в котором сотни кэгэбэшных космонавтов "шаульрезник" и "азазело". Ещё до кэгэбэшного суда они разъясняют из космоса, что место писаки – в психушке. Такого не было в той кэгэбэшне. Редкие голоса "дженниферд", "дуду" о справедливости на весь космос...    

В той кэгэбэшне была похвала: хороший человек.

Хорошие хотели быть хорошими. Многие были готовы умереть, покончить с собой, лишь бы не попасть в нехорошие.

Но уничтожалось еврейство, и у евреев появились тоже нееврейские идеалы – быть хорошим человеком.

И я написал рассказ "Я буду хорошим человеком".

Я окончил школу, и папа сказал:

- Кем ты ни станешь, главное – быть хорошим человеком!

- Хорошо, – сказал я.

- Так кем ты хочешь стать?

- Хорошим человеком.

- Молодец! А всё-таки?

- Что "всё-таки"?

- Кем ты всё-таки хочешь стать?

- Хорошим человеком.

- Но как?

- Как все.

- А-а, хочешь дальше учиться?

- Конечно.

- На кого?

- На хорошего человека.

- Но такого нет института... и этому не учат...

- Не учат?

- Нет, учат, учат, конечно, но не в этом дело.

- Не в этом? Ты же сам сказал: главное – быть хорошим человеком!

- Не морочь мне голову, всё это не так просто.

- Конечно, не просто, но я буду хорошим человеком!

- Ну что ты всё заладил: хорошим, хорошим.

- А что ты хочешь, чтобы я стал плохим?

- Хорошо, будь хорошим! Но что ты будешь делать?

- Хорошие дела!

- Но это не дело!

- Не дело – делать хорошие дела?

- Профессия?!

- Хороший человек.

- Но это не профессия!

- А что?

- Это просто так!

- Просто так? Это же – главное!

- Хорошо, пусть это главное, но...

- Никаких "но"! Я буду хорошим человеком!

- Ну и будь!

- И буду!

- И это всё?

- А разве мало?

- А потом?

- Очень хорошим человеком.

- А потом?

- Очень, очень хорошим человеком.

- А потом?!

- Очень, очень, очень хорошим человеком.

- ?!!!

- Очень, очень, очень, очень...

Папа махнул на меня.

Я ему благодарен.

Теперь я хороший человек.

Но кэгэбэшня требовала, чтобы человек был гомососом, а не каким-то там "хорошим". Рассказ зарубили.

И в этой кэгэбэшне тысячи, тысячи были отторгнуты от большевистской кормушки или отвергли кибуцную столовку. Ещё большие тысячи не хотели пробовать ни от кормушки, ни от столовки. И если не боялись, то попадали в "нехорошие".

В кэгэбэшнях, чтобы быть хорошим, надо быть нехорошим. 

Я буду нехорошим человеком.

Твой ход, товарищ кэгэбэ.