Добрые люди спрашивают: «За что это они тебя?» Значит, знают, что могут уничтожить.
6-го июля 2003-го было покушение на меня.
Осталось только дождаться предвиденной расправы.
Сотрудников-преступников двух ведомств не различить.
Мальчишка-чекист делал из таких тряпку.
Давно это было. И долго – все годы – был горький осадок: как мало...
Будет хевра кадиша - и прекрасно!
«Убивают человека. Не за то, что он поэт.»
Страшное - ощущаешь. Как змею. Ползущую и шипящую.
Бесполезно искать героев в утопии.
Все деревья помню... Все камни помню...
Ему я позвонил: «Было покушение на меня...» Он ответил: «Если тебе все равно, позвони через полчаса, у меня сейчас люди».
Делиться с такими печальной участью писателя в утопиях?!
Топтун всех знает и все знают его. Такая задача. Что он чекист – никто не знает.
Были рабаним – дровосеки, пахари, сапожники. И вот был – маляр. Значит, не всё уж так плохо.
Крови они хотят. Крови отмщения. Ритуальной.
Хозяин Мира знает, что причитается мне, а что – не считать.
Налил полстакана красного вина. Собственное производство. Без сахара и воды. Лэхаим!
Средства связи пугали. Появились дикторы с голосами и лицами прокуроров.
Молитва закончилась. Все разошлись. Канун Йом Кипур. До выстрелов – месяц.
Стало опасно смеяться. Выглядело, как оправдываешь убийство.
Диктатура начинается тогда, когда обещания расходятся с делами. Злоумышленно или нет – не имеет значения.
Главный признак чекиста – что он тебя видит первым. Всегда первым – он, и лишь потом – ты. Но не наоборот.
Нет жёлтой прессы - нет демократии.
«Буквально, как в России.»
«Пу-рим! Освобождение от всех врагов евреев и от тайной полиции.»
А тут ещё один чекист, согнулся низко, до земли, как на четырёх идёт, и морду выкручивает от земли ко мне, и шипит, как было принято у нас на Тишинках: «Ну, отойдём в сторону, ну отойдём, бля!»
«Им ответили не только крепкими словами, но и крепкими подзатыльниками».
Когда слушателей хорошо накачали, диктор голосом Левитана объявил: «Вся страна с тобой, Песах!»
А ещё лучше – принять меня в чекисты: «я вас, блядей, научу родину любить» – как говорили блатные у нас на Тишинках.
Он сел рядом, прижался, растегнул верхнюю пуговицу моей рубахи, сунул руку под майку и щупал соски.
Профессор оттянул одно яичко, зажал мошонку между пальцами – яичко оказалось у него в ладони. В таком моём положении он долго научно поучал чекистов, которые стояли за моей головой.
Меня убить – обвал приблизить. Утешает. Налил полстакана красного вина. Собственное производство. Без сахара и без воды. Лехаим!
От инквизиции до израильского кэгэбэ нет нового: «Дайте человека - дело будет».
А для маскировки кэгэбэ назначают государственного контролёра с правами меньшими, чем у автобусного контролёра.
Про облучение топтун догадывается со временем, узнав, что случилось с его подопечными.
Сколько денег угробили кэгэбэшники, чтобы дать мне сделать ещё один лист! Может, помогут издать? А потом – удобно кокнуть. И никаких концов.
Задание кэгэбэшника – доложить об увиденном, об услышанном доложит техника, а что печатается в компьютере, сразу ложится на их стол.
Кэгэбэ копает себе яму – любая их победа приближает обвал. Да здравствует всепобеждающий кэгэбэ!
Узнают всегда и сразу, ведь пишу в два компьютера – мой и кэгэбэшный, следящий за моим, и рассылаю только кэгэбэ, больше некому.
А моё убийство "повесят" на одного из неказистых – всё равно ему сидеть за то, на чём его "взяли".
Так мне тошно от всех этих кэгэбэ. В гробу их видеть – вот на это бы побежал.
Мало осталось евреев в мире, и здесь немного, и завозят неевреев. А когда мир узнает правду о нееврейской лавочке, он её закроет.
«Государство Израиль, называемое демократическим, на самом деле является тимократическим (по Платону, тимократия, т.е. власть честолюбцев, принимает особо уродливую форму честолюбия ничтожеств, она возникает параллельно аристократическому правлению и переходит в олигархию, которая, в свою очередь, переходит в демократию, из которой возникает тиранический строй).»
Участок влияния на умы – книжный фронт – как и всё в государстве, схвачен кэгэбэ.
Кэгэбэ сидит в каждом – местным отделением.
И нет утешительного варианта: мол, кэгэбэ малюсенький, занимается только нехорошими.
Не бывает кэгэбэ в маленьких дозах. Это не лекарство из бутылки, которую уже не закрыть.
Завозить неевреев кэгэбэ должен, чтобы сохранить свою власть. С евреями не сохранить.
Невозможно, что кто-то кэгэбэ, а кто-то не кэгэбэ, потому что всё кэгэбэ.
В кэгэбэ приговор не отменяется. Вопрос времени.
Что хорошо умеют делать в Израиле, кроме строительства светлого будущего, – это делать гомососа.
«Если кто-нибудь из моих друзей, с которыми мы прошли рядом с кэгэбэшными заготовками, которые могли кончиться чем угодно, предаст меня: скажет громко, чтобы другие услышали, или напишет, чтобы другие прочли, – то я расследую это позорное дело тщательно, опрошу, кто слышал или читал, проверю каждое слово, так ли это или мне только кажется, – и если подтвердится, что было такое позорное дело, то не отвечу.»
Вертухай-еврей, сопровождавший меня к судье днём раньше, сказал, что он уже подумывал о кэгэбэ в государстве.
Было только мгновение перед взрывом смеха, которого эта тюрьма никогда не слышала.
Если так пойдёт дальше, то кэгэбэшники ещё будут носить мне передачи.
Хороший актёр играет для одного зрителя, хороший писатель пишет для узкого круга знатоков.
Кэгэбэшники нагрянули после окончания субботы, ночью, накануне суда, в 11.35.
Я не за правду, которую можно вывернуть наизнанку, а за голую правду, которая и наизнанку голая.
И там, и здесь я выгляжу, как в лапах кэгэбэ. Это особое выражение лица да, пожалуй, и тела, а возможно, и тени.
"Эти могут всё - даже такое, чего ты не можешь себе представить."
У приехавшего из той кэгэбэшни есть потрясательно интересный опыт узнавать её, как бы она ни ховалась.
К списку кэгэбэшных адресов для рассылки этой книги прибавились ещё два - карательная медицина и карательная психиатрия.
Конечно, глаза самое важное, но с жестами и движениями тела и с интонацией голоса, и обязательно, чтобы рядом был еврей, – вот тогда видно, что это двуногое, которое работает на уничтожение еврея, – нацист.
"Михаэль, соглашайся на условное заключение, на этом кончаем и идём по домам".
"За жертвы кэгэбэ, убитых и замученных, в том числе за любимую и за Нехамелэ! "Атакой Бабеля" не по суду 1.5.2006, а по всей кэгэбэшне до 2018: насильники, извращенцы, убийцы!"
Прокуратура и суд обрадовали меня, что доказательства будут крепкие.
"Я думаю, согласно поданному материалу, что у суда нет данных... невозможно привязать обвиняемому преступные намерения... я не считаю, что есть общественный интерес судить обвиняемого... Согласно сообщению, которое дано сторонам из отдела юридического советника правительства, ответ на просьбу к остановке процесса будет дан в ближайшие дни". "В этих обстоятельствах существуют все необходимые основания для признания обвиняемого виновным. Поэтому я признаю обвиняемого виновным в двух угрозах".
Назначенца, юридического советника или "верховный" суд, да любого назначенца, насаживают на торчащий кончик щупальцы кэгэбэшного спрута.
Выразительное доказательство – покушение – не использую, потому что даже не злые на меня опровергают его убийственно логично: "Если бы они хотели, то убили". Не говорят: "Если бы они были". А говорят: "Если бы они хотели". Значит, они есть, но не хотят. "Пока", – добавляю про себя.
- Ты не забыл, что наступила уже третья годовщина покушения?
От атаки Насраллы временно спасёт прогрессивное человечество. От "Атаки Бабеля" нет спасения даже временного.
Страшный был адрес того кэгэбэ: "Россия, Москва, Лубянка". Не менее страшен адрес: "Израиль"... а далее – "везде"...
А в этой человечной кэгэбэшне не только не верят в убийства, но ещё и не знают, хоть после каждого убийства остаются концы, которые торчат, как бы умело их не прятали.
Главная причина той оттепели там – русским стало страшно за то, что они натворили своим родным русским. Главная причина отсутствия даже намёка на оттепель здесь когда-нибудь – отсутствие страха у неевреев за то, что они натворили евреям.
Это в прошлые времена было, что убивает тот, – кто убивает или заказывает. А сегодня убивает не тот, кто убивает или заказывает, а тот, кто их слушает.
В той кэгэбэшне, чтобы выжить, спасались анекдотами о карательных органах. Кто-то пострадал, но кто-то выжил.
Я вытащила небольшой кинжал: «Только попробуй!»... Ехать на смерть и брать с собой кинжал! Кого убивать: убийц в белых халатах?!
Это главное достижение кэгэбэшни – большее, чем атомная бомба, которая уже никого не спасёт, потому что, чтобы применить её, надо не уничтожать народ, а любить и беречь его солдат, хотя бы как Гарри Трумэн.
И меня отчислили. И только тогда ко мне пришёл родной человек. Давно отчисленный. К нему никто не пришёл, когда его отчислили, но это не помешало ему прийти ко мне. И я пришёл к нему. Упал бы на колени и целовал его следы, если бы до них дотянуться. И не было сожаления, что так поздно. Не осталось даже единственного прежнего сожаления, что мяч чиркнул над верхней перекладиной ворот из срубленного молоденького деревца, – мечта о несостоявшемся прекрасном, которая померкла перед состоявшимся родным человеком...
Нет опыта двух кэгэбэшен разглядеть эту замаскированную кэгэбэшню, поэтому видят её, как засилье левых. В той кэгэбэшне можно было разглядеть её: первое – люди исчезали бесследно; второе – из ГУЛАГа иногда возвращались лагерники. В этой замаскированной кэгэбэшне люди не исчезают бесследно и из этого гулага не возвращаются – вся территория государства – гулаг. И никаких особых следов гулага у всякого ставшего трупом.
«Ты что думаешь, что я не понимаю, зачем ты меня в полосатую одежду нарядила? Тебе, старой нацистке, хотелось еще раз в жизни увидеть еврейку в лагерной форме, порадоваться напоследок? Ты никогда больше не увидишь евреев за колючей проволокой. Ты и вся твоя арийская раса будете гореть в аду. Ты грязная австрийская свинья».
Гамлетовское "быть или не быть!" в кэгэбэшне переиначивается в бабелевское "бояться или не бояться!". Самое простое доказательство кэгэбэшни: если есть один диссидент, должна быть кэгэбэшня.
До нашего конца продолжим об этом кэгэбэшном заповеднике и населяющем его сброде.
И вот обещанная домашняя заготовка к этой партии, которая сразу становится самой знаменитой на рубеже двух столетий.
И вот обещанная домашняя заготовка к этой партии, которая сразу становится самой знаменитой на рубеже двух столетий.
|
